Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

cross

«Теперь, когда все позади — даже старость, и остались только дряхлость и смерть, оказывается, все…

Candle

"Дитя Европы" и "Рай"

Просматривал записи за 2015 год и перечитал стих-е Ч. Милоша "Дитя Европы" в переводе И. Бродского. Почему-то сразу вспомнился фильм А. Кончаловского "Рай".
Вот что сам автор говорит о фильме. "Рациональный человек еще страшнее человека зверя". "Тема "Рая" - это универсальность зла и его соблазнительность". "Рай" - опыт рассуждения об амбивалентности злодеяния".

Дитя Европы
1
Мы, чьи легкие впитывают свежесть утра,
чьи глаза восхищаются зеленью ветки в мае,
— мы лучше тех, которые (вздох) погибли.
Мы, кто смакует успехи восточной кухни,
кто оценить способен нюансы ласки,
— мы лучше тех, кто лежит в могилах.
От пещи огненной, от колючки,
за которой пулями вечная осень свищет,
нас спасла наша хитрость и знанье жизни.
Другим достались простреливаемые участки
и наши призывы не уступать ни пяди.
Нам же выпали мысли про обреченность дела.
Выбирая меж собственной смертью и смертью друга,
мы склонялись к последней, думая: только быстро.
Мы запирали двери газовых камер, крали
хлеб, понимая, что завтра — кошмарнее, чем сегодня.
Как положено людям, мы познали добро и зло.
Наша подлая мудрость себе не имеет равных.
Признаем доказанным, что мы лучше
пылких, слабых, наивных, — не оценивших жизни.
2
Цени прискорбное знанье, дитя Европы,
получившее по завещанью готические соборы,
церкви в стиле барокко, синагоги с картавым
клекотом горя, труды Декарта,
Спинозу и громкое слово "честь".
Цени этот опыт, добытый в пору страха.
Твой практический разум схватывает на лету
недостатки и выгоду всякой вещи.
Утонченность и скепсис гарантируют наслажденья,
невнятные примитивным душам.
Обладая писанным выше складом
ума, оцени глубину нижеследующего совета:
вбирай свежесть утра всей глубиною легких.
Прилагаем ряд жестких, но мудрых правил.
3
Никаких разговоров о триумфе силы.
В наши дни торжествует, усвой это, справедливость.
Не вспоминай о силе, чтоб не обвинили
в тайной приверженности к ошибочному ученью.
Обладающий властью обладает ей в силу
исторической логики. Воздай же должное оной.
Да не знают уста, излагающие ученье,
о руке, что подделывает результаты эксперимента.
Да не знает рука, подделывающая результаты,
ничего про уста, излагающие ученье.
Умей предсказать пожар с точностью до минуты.
Затем подожги свой дом, оправдывая предсказанье.
4
Выращивай древо лжи, но - из семени правды.
Не уважай лжеца, презирающего реальность.
Ложь должна быть логичней действительности.
Усталый путник да отдохнет в ее разветвленной сени.
День посвятивши лжи, можешь вечером в узком
кругу хохотать, припомнив, как было на самом деле.
Мы - последние, чья изворотливость схожа
с отчаянием, чей цинизм еще источник смеха.
Уже подросло серьезное поколенье,
способное воспринять наши речи буквально.
5
Пусть слово твое значит не то, что значит,
но меру испорченной крови посредством слова.
Двусмысленность да пребудет твоим доспехом.
Сошли простые слова в недра энциклопедий.
Не оценивай слов, покуда из картотеки
не поступит сообщенья, кто их употребляет.
Жертвуй голосом разума ради голоса страсти.
Ибо первый на ход истории не влияет.
6
Не влюбляйся в страну: способна исчезнуть с карты.
Ни тем более в город: склонен лежать в руинах.
Не храни сувениров. Из твоего комода
может подняться дым, в котором ты задохнешься.
Не связывайся с людьми: они легко погибают.
Или, попав в беду, призывают на помощь.
Также вредно смотреть в озера детства:
подернуты ржавой ряской, они исказят твой облик.
7
Того, кто взывает к истории, редко перебивают.
Мертвецы не воскреснут, чтоб выдвинуть возраженья.
Можешь валить на них все, что тебе угодно.
Их реакцией будет всегда молчанье.
Из ночной глубины плывут их пустые лица...
Можешь придать им черты, которые пожелаешь.
Гордый властью над теми, кого не стало,
усовершенствуй и прошлое. По собственному подобью.
8
Смех, бывший некогда эхом правды,
нынче оружье врагов народа.
Объявляем оконченным век сатиры.
Хватит учтивых насмешек над пожилым тираном.
Суровые, как подобает борцам за правое дело,
позволим себе отныне только служебный юмор.
С сомкнутыми устами, решительно, но осторожно
вступим в эпоху пляшущего огня.
Год от года, делаясь все огромней
Созревает в нас общий плод: безучастность.
Ч. Милош в пер. И. Бродского
Candle

С Новым Годом! Всем радоваться жизни и дожить до СВОЕЙ СМЕРТИ (УМЕРЕТЬ ОТ РАДОСТИ)!

ИЗ РАССКАЗОВ ЦЕРКОВНОЙ ПЕВЧЕЙ

- Отец Василий – он, вообще, везучий человек такой… куда ни пойдёт – обязательно что-нибудь найдёт такое интересное… и полезное для хозяйства. Вот – в прошлом году, осенью. Шли мы с ним на станцию, на электричку. Смотрим – недалеко от платформы, внизу, под лестницей, сидит бабулька. Сама маленькая такая, ма-аленькая, вот такая крохотулька, да ещё и горбатая, личико острое, сухое, как коряжка, а глаза – вот такущие, в пол-лица. И синие-синие, представляешь? Не голубые, не серые, а прямо по-настоящему синие, с длиннющими ресницами пушистыми, и совершенно какие-то молодые. Я подумала сперва, что это из-за очков… что у неё очки с таким сильным увеличением, и из-за этого глаза кажутся в два раза больше. Присмотрелась – а у неё вообще одна оправа от очков, а стёкол нету, представляешь? Подхожу поближе, смотрю – она не одна, а с такой маленькой кудлатой собачонкой. И у той тоже глазищи громадные, только не синие, а уже красные от старости, и слезятся… бабка её в платок закутала, прижимает к себе, как младенчика, а сама сидит, дрожит в какой-то рванине и улыбается. По-настоящему улыбается, понимаешь? – не вымученной какой-нибудь, а такой хорошей, мечтательной, интеллигентной улыбкой, как будто она не на платформе заплёванной милостыню просит, а сидит где-нибудь в ложе бенуара и слушает арию Каварадосси в исполнении Лемешева… Перед ней баночка стоит для подаяния и табличка, от руки написанная: «ПОМОГИТЕ НАМ ДОЖИТЬ!».
Тут отец Василий подошёл, посмотрел на всё это, сунул ей в баночку сотенную бумажку и говорит так ехидно, - знаешь, как он это умеет: «И до чего же ты, милая, хочешь дожить? До Страшного Суда? Или, может, до повышения пенсии?» А бабка ему: «Как – до чего? До смертного своего часа, значит, - до чего ж ещё?» Отец Василий хмыкнул и говорит: «Ну, до этого-то все мы доживём, ни один не пропустит, это ты не сомневайся». А она: «В том-то и дело, - говорит, - что не все. Господь всякому определил свой час, только не всякий до него доживает. И я боюсь, - говорит, - что мы с Жозефиной не доживём, это очень непросто в наше время. А так бы хотелось, - говорит, - дожить! Потому что своей смертью умирать легко, а чужой - трудно». Отец Василий так, вроде бы, немножко удивился и спрашивает: «А от чего, как ты думаешь, люди не своей смертью умирают?» Она говорит: «Да от всяких, - говорит, - обстоятельств. От болезней, от немощей всяких, от голода, от несчастных случаев.. да мало ли, от чего?» Отец Василий всё не отстаёт: «А своей смертью, - спрашивает, - от чего умирают?» А она говорит: «Как – от чего? От радости. Как Господь в положенный час за твоей душой придёт, тогда она обрадуется и сама к Нему навстречу вылетит, - ты и не услышишь, как». Представляешь, да? Так и сказала, честное слово.
Отец Василий задумался, за бороду себя подёргал и говорит: «Ты, мать, просто ставишь меня в какое-то безвыходное положение. Потому что у меня в церкви уже двое торгуют свечками и третий там – ну, никак ни к чему… В общем, короче говоря, пойдёшь ко мне в храм свечками торговать?» Ой! Бабка и раньше-то вся, незнамо от чего, светилась, как лампадка, а после этих слов глазищи свои необъятные ещё больше распахнула, хотя казалось бы – дальше уж некуда… засияла, заулыбалась так, что просто глазам стало больно. Мы её прямо оттуда, с платформы и забрали, вместе с Жозефиной… Правда, с этой Жозефиной у нас потом и возникла проблема, потому что Елизавета Васильевна… ну, так бабушку эту звали… в общем, она ни в какую не хотела с ней расставаться. А в церкви ведь с собаками нельзя! Пришлось нам Жозефину замуж выдать… Да, да, представь себе. Не за Наполеона, конечно, за Пантелея одного местного… он тоже старичок, вроде неё, и он, в общем, не возражал против такого варианта. И вот, пока Елизавета Васильевна в церкви, Жозефина в будке у Пантелея её дожидается… Умора! В общем, всех устроил отец Василий по высшему разряду. И не прогадал, между прочим. С бабой Лизой у нас так торговля пошла, просто песня. Все образки старые, залежавшиеся, которые никто не брал… брошюрки там разные, крестики, платочки – всё расходилось на ура. Причём я даже объяснить не могу, почему...
А этим летом.. в июне это было… в общем, один раз выхожу я из церкви, смотрю – баба Лиза сидит на скамейке. Вот так вот на спинку откинулась, руки на коленях сложила, глаза закрыла… И лицо такое молодое-молодое, такое радостное, такое спокойное, что у меня просто сердце оборвалось. Тут-то я всё и поняла. И заплакала. Подхожу к ней, трогаю её вот так вот за руку – а рука уже холодная… Ой! Я как зареву во весь голос! А баба Лиза… представляешь, открывает глаза и говорит: «Лена, что ты? Что с тобой?» А я всё реву, не могу остановиться. Потом кое-как взяла себя в руки, говорю ей: так и так, у вас, тётя Лиза, лицо такое радостное было, что я подумала, что вы уже умерли… А она говорит: что ты, Леночка, Господь с тобой! Разве радость только затем нужна, чтобы от неё помирать? Она и для того, чтобы жить, тоже очень даже годится!
место для тебя

Когда умирает человек

30/VI 60. Когда умирает человек, которого мы не любили, мы поражены его исчезновением. Только что был, а теперь вот нет его. Исчез.Когда умирает человек, любимый нами, мы поражены не его отсутствием, исчезновением, а напротив – тем, что он постоянно с нами. Его присутствием после исчезновения.
"Дневник - большое подспорье", Л. Чуковская

Победа

Прозрение в войне

Оригинал взят у adam_a_nt в Прозрение в войне
Мать Мария (Скобцова)
* * *
Мы, люди, все без исключения тяжеловесны. Будто в стакане разболтали воду с песком. Пока есть движение воды, песок тоже носится по стакану. Затихнет вода, - песок осядет на дно. Многое в нашей жизни тревожит эту тяжеловесность и косность. Тревожит борьба за материальное существование: даже такое недостойное слово, как слово "устроиться", требует от нас напряжений и производит бурю в стакане воды. В молодости сама эта молодость тянет нас, будоражит и смущает. Личные неудачи и срывы, различные разочарования, крушения надежд, - все это не дает осесть нам и успокоиться. Есть и более серьезные вещи: настоящее горе, безвозвратные утраты, больше всего смерть любимых, - это все то, что на какие-то сроки уничтожает нашу тяжесть, даже вообще нашу весомость, что вдруг властно и повелительно уводит нас из этого мира с его законами в мир иной, законы которого нам не ведомы. Для того, чтобы убедиться в разнице этих законов, достаточно побывать на похоронах какого-нибудь мало знакомого человека. Его окружают люди, - все смертные и знающие, что такое смерть. Но несмотря на то, что она одинаково для всех неизбежна, они делятся на два мира. Одни сдержанно сочувственны, корректны и будничны, - какое, мол несчастье, кто мог думать, я его недавно видал, да как это случилось, а кто лечил и т. д., чужие. - одним словом. Другие, - тут вопрос не в несчастии даже, а в том, что вдруг открылись какие-то ворота в вечность, что вся природная жизнь затрепетала и рассыпалась, что законы вчерашнего дня отменились, увяли желанья, смысл стал бессмыслицей, и иной, непонятный Смысл вырастил за спиной крылья. Действительно солнце померкло, и все покойники встали из гробов и разодралась церковная катапитасма. Это так коснулась тайна смерти сердца любящих и близких. В черный зев свежей могилы летит все, надежды, планы, привычки, расчеты, - а главное, смысл, смысл всей жизни. Если есть это, то все надо пересмотреть, все откинуть, все увидеть в тленности и лжи.
[Spoiler (click to open)]
Это называется "посетил Господь". Чем? Горем? Больше, чем горем, - вдруг открыл истинную сущность вещей, - и увидали мы, с одной стороны, мертвый скелет живого, мертвый костяк, облеченный плотью, мертвенную землю и мертвенное небо, мертвенность всего творения, а с другой стороны, одновременно с этим увидали мы животворящий, огненный, все пронизывающий и все попаляющий, и утешительный Дух.
Потом время, - говорят, - целитель, - а не вернее ли "умертвитель", - медленно сглаживает все. Душа опять слепнет. Опять ворота вечности закрыты. Перед нами забота, труд, будни, - песок осел на дно. И мы опять живем радостью от малых успехов, огорчением от малых неудач, мы опять начинаем верить, что нет ничего прочнее нашего мира с его тремя измерениями, что достигнуто, то достигнуто, что накоплено, пригодится в старости, все ясно, все как на ладони и все чуточку скучновато, разве что ходить по именинам, или в кинематограф, или перемывать косточки ближнего.
Тяжеловесна человеческая падшая, пронизанная грехом и его последствиями природа.
Если мы постараемся понять, что происходит с человеческой душой в минуты страшных катастроф, потерь, - а может быть иногда и в минуты творческого преображения мира, мы сможем дать этим явлениям лишь одно объяснение. Ворота в вечность открываются нам путем личного нашего апокалипсиса, личная эсхатология уничтожает время, в котором мы привыкли жить, и пространство, которым мы привыкли все мерить. И человек может каким-то приятием этих иных законов удержать себя в вечности. Совершенно не неизбежно вновь ниспадать в будни и в мирное устроение будничных дел, пусть они идут своим чередом, - сквозь них может просвечивать вечность, если человек не испугается, не убежит сам от себя, не откажется от своей страшной, не только человеческой, но и Богочеловеческой судьбы. Т. е. от своей личной Голгофы, от своего личного крестоношения, вольной волею принятого.
Перед каждым человеком всегда стоит эта необходимость выбора: уют и тепло его земного жилища, хорошо защищенного от ветра и от бурь, или же бескрайнее пространство вечности, в котором есть одно лишь твердое и несомненное, - и это твердое и несомненное есть крест.
И думается мне: кто хоть раз почувствовал себя в этой вечности, кто хоть раз понял по какому пути он идет, кто увидал Шествующего перед ним хоть раз, тому трудно свернуть с этого пути, тому покажутся все уюты непрочными, все богатства неценными, все спутники ненужными, если среди них не увидит он единого Спутника, несущего крест.
Проще сказать, - скучной, никчемной, бессмысленной покажется человеку вся жизнь его, не пронзенная пламенем вечности.
***
Таковы возможности в жизни каждого человека. И они же открываются нам в жизни целых народов, даже всего человечества, - в течение истории.
Человеческая история также поставлена перед выбором: иди торжество экономического и политического будничного "устройства, мещанского благополучия, трехмерного пространства и вытянутого в прямую ниточку времен или же приятие вечности, крылатость, осуществление здесь того, что задумано там.
Тяжеловесна человеческая история, тяжеловесна плоть человечества. И вместе с тем этой своей тяжеловесностью не исчерпывается. Сейчас в наших личных жизнях мы знаем, что солнце может померкнуть. Две тысячи лет тому назад померкло солнце всего человечества, и мертвецы покинули свои могилы, и наступила тьма, и перед глазами всего народа разорвалась сверху до низу церковная завеса. То, что пронзает каждую отдельную душу в течение ее земного пути, пронзило некогда все человечество в целом. На кресте пересеклось время и вечность, история наша на какое-то мгновение соединилась с тем, что за нею. Сын Божий вознес свою человеческую плоть на крест.
И дальнейшая человеческая история могла пойти двумя путями: или раз на всегда пронзенная крестом, раз на всегда узревшая вечность, раз на всегда ослепшая к временному, она могла стать подлинной христианской историей, то есть в сущности своей эсхатологией, исходом, прорывом, вечною жаждою духа, крылатой богочеловеческой. Или же она могла вновь ниспасть, забыть, как открываются ворота в вечность, даже забыть о самой вечности мерить и взвешивать, радоваться малым национальным успехам и огорчаться малыми национальными неудачами. Ставить себе только материальные цели, в конечном итоге провозгласить, что материя господствует над духом, - в любой форме такого утверждения, - то ли, что бытие определяет сознание, как в марксизме, то ли, что кровь сообщает права или лишает прав, как у Гитлера, то ли, что человеческая свободная душа должна быть в рабстве у государства.
Нет сомнения, что послеголгофская история вновь пала. Более того, что она падала в каждом веке своего существования, в каждом народе, в каждой исторической теории. Песок осаждался на дно. Большинство не только смирялось с этим, но даже убеждалось, что так оно и быть должно, иначе быть не может. Солнце воскресения отодвигалось в века. Человечество чувствовало себя не в пол- дневном его свете, а в некоей вечерней заре. Небо становилось все темнее и темнее. Потом уж ни отблеска, ни отсвета.
И тогда пришли те, кто утверждал, что его и не было, этого солнца воскресения.
Сейчас в мире действуют силы активного материализма, принципиальной тяжеловесности.
Но на протяжении этих двух тысячелетий бывали и прозрения, по разному выраженные и разными причинами обусловленные. Хириастическая идея наступления тысячелетнего царства праведников, ожидание конца света у первых христиан, ожидание конца света в тысячном году и еще, и еще, в России у старообрядцев при Петре, - несмотря на разные эпохи, на разные характеры народов, где эти чаяния возникали, - в них было много общего, - и главное, - это уверенность в том, что нам данный, плотяной мир не исчерпывает собою всей реальности, что за ним начинается нечто иное, управляемое иными законами, что царство Кесаря должно будет уступить свое место Царству Божьему, что время исчезнет в вечности, что тяжелые ворота распахнутся и примут все человечество, и что для этого вожделенного часа и существовала вся история, для него наше человеческое творчество, им будет оправдано наше страдание, им святится наша борьба. Будет час, и от края земли и до края блеснет молния и на облаке приидет Сын Человеческий во всей славе своей судить живых и мертвых.
Мне необходимо тут сделать небольшое отступление, чтобы избежать недоразумений. Я знаю, что голодному нужен хлеб, а усталому отдых. Я знаю, что нет ничего лицемернее, чем отказ от борьбы за сносное материалъное существование обездоленных под предлогом, что перед вечностью их материальные беды ничего не значат. Я думаю, что человек может отказываться от любых из своих прав, но абсолютно не смеет отказываться от прав своего ближнего. Кроме того, я помню, что в самом эсхатологическом тексте Евангелия, в том месте, которое называется даже Малым Апокалипсисом, упоминает Христос именно о тех добродетелях и пороках, которые связаны с материальным служением ближнему. В этом смысле социальные задания христианина не могут вызывать никакого сомнения.
Сомнение, и даже не сомнение, а самый страшный соблазн вызывает лишь полное отрицание духовных ценностей и утверждение материальных, как единственно-существующих. Мы видим сейчас, до каких страшных тупиков это привело все человечество. Я не буду останавливаться на подробных характеристиках. Скажу только, что мировой Смердяков заявил сейчас во всеуслышанье: "Если Бога нет, то все позволено". И на основании этого своего утверждения стал издавать законы, управлять государствами, вести войны, обращать в рабство малые народы, наводнять пространство эфира своей крикливой и лживой пропагандой. Смердяковщина на престоле, - вот имя того, что происходит. И в каком-то смысле его действия логичнее, чем действия тех нигилистов, о которых говорит Соловьев: "Нет бессмертия, а потому положим душу свою за други своя". Нет, если нет бессмертия, если мир, нас окружающий, действительно исчерпывает собою все, то, может быть, и нельзя из этого сделать никакого другого вывода, чем тот, который делается: это значит закон ненависти, борьбы всех против всех. Это значит, наконец, полное отрицание Голгофского креста, отрицание Воскресения, вражда против Сына Человеческого, который заставил человечество целых два тысячелетия жить обманом и иллюзией. В самом деле, сколько золотого времени потеряно, - можно было целых лишних две тысячи лет законно ненавидеть, законно грабить, законно истреблять иные народы и враждебные классы, а вместо этого все время приходилось действовать с оглядкой, вслушиваться в какие-то призрачные и туманные слова, ненавидеть вопреки закону, вопреки закону грабить, истреблять и на- сильничать. Как естественна и неизбежна ненависть современных владык мира к христианству. Христианин может черпать в этой ненависти своеобразное горькое удовлетворение.
Мне кажется нужным говорить не только о том, что происходит по ту сторону фронта или в России. Мне кажется, что всегда правильно и полезно, в первую очередь, судить собственные ошибки и недостатки или ошибки и недостатки тех, кому сочувствуешь. Горе тем, чьи недостатки в первую очередь обличены врагами, - враги делают из этого вывод, чтобы использовать их в своих целях, а не для того, чтобы исправить их по существу. Итак, мне кажется должным самым внимательным и беспощадным образом искать недостатки тех, к кому относишься с симпатией.
По эту сторону фронта многое меня пугает. Я везде ищу и нигде не нахожу ничего, чтобы мне указывало на возможность какого-то прорыва от материальной жизни к вечности. Иногда попадается очень неопределенное выражение чрезвычайно общих и расплывчатых идеалистических чаяний, немного в стиле Достоевского: "сочувствие всему прекрасному и высокому", - но это достаточно туманно. Говорят, - мы защищаем правое дело, мы боремся за раскрепощение малых национальностей. или за Федеративное устройство Европы, или за демократию. - Все это вещи очень ценные, но этого мало. Проверьте себя. Представьте, что вы должны немедленно отдать свою жизнь за одну из таких целей борьбы. Постарайтесь представить себе реально смерть. И вы поймете, что ваша жизнь, как бы скромно вы не расценивали ее значения, - в каком-то последнем метафизическом смысле больше, чем малые национальности, или платные отпуска, или всеобщее избирательное право. И ваша жизнь больше, и ваша смерть больше. Проверьте себя таким образом, - и вы сразу увидите, что помимо (а не вопреки, конечно) этой реальной и земной борьбы вы отдаете свою жизнь и вечность за то, что с этой вечностью связано, вам нужны все эти раскрепощения и освобождения, потому что вы хотите, чтобы и в этом тяжеловесном и порабощенном мире царствовал свободный и творческий дух. Платные отпуска, федерация и т. д., - все это только средства, цель же связана с совершенно иной глубиной.
Так вот, как-то мучительно хочется чтобы по эту сторону фронта не останавливались на полпути, чтобы кто-то договорился до последних истин, чтобы эти истины зажгли души, чтобы именно они, громко и четко наименованные, стали подлинной, глубокой, религиозной целью современных событий.
А покуда этого нет, все представляется достаточно неопределенным и шатким. Нельзя осуществлять творческие задания в жизни, только отталкиваясь от творческих заданий своего противника. Идеологическая инициатива должны быть в руках того, кто хочет победить, и инициатива эта должна уметь облекаться в разные формы, - от простых и всем понятных лозунгов до последних истин религиозного прозренья.
Мне страшно, что я этого еще не чувствую нигде. Может быть, нет ничего удивительного, что люди, занимающиеся самым лаицизированным из всех человеческих дел, - политикой, - не говорят нам о последних ценностях, за которые надо бороться. Это, так сказать, не входит в их профессиональные обязанности. Естественно, что торговка на базаре торгует, адвокат в суде защищает, военачальник ведет в атаку, политик учитывает взаимоотношение экономических, дипломатических и прочих сил, - христианин же проповедует христианский смысл событий, которые имеют и многие другие смыслы. И было бы плохо, если бы все взялись не за свои дела.
Но думаю, что такая точка зрения не верна, потому что фактически любое дело, - и маленькое, и большое, - можно делать и христиански, и антихристиански.
Но тут меня смущает даже другое. Меня смущает христианин, и смущает больше всех других участников мировой исторической трагедии.
До войны мы много раз слыхали о мощности и быстроте развития экуменического движения, - через перегородки исповедных различий, объединенные верой во Христа, люди признавали друг друга братьями и хотели действовать на основе взаимной братской любви. Боюсь я, что эта религиозная Лига Наций не выдержала испытания в той же степени, как и Лига Наций политическая. Я даже не хочу слишком настойчиво и сильно критиковать то, что происходит. Просто ясно, что нельзя не чувствовать полную неадекватность голоса этой мировой совести и бессовестного стремления поработить мир. И поэтому, как ни относиться к экуменическому движению, сейчас очевидно, что не ему быть носителем христианского идеала в современном конфликте: не тот у него голос, не тот пафос, не те крылья, которые для этого требуются.
[Spoiler (click to open)]
Была опубликована энциклика римского папы, касающаяся современного положения мира. Вся она состоит из тщательно подобранных, человечески мудрых и благородных положений. Против нее почти нечего возражать. Дипломатическая тонкость и изысканность ее автора сумела ее сделать приемлемой для всех, - даже для людей далеких от религиозного миросозерцания. И если есть против нее возражения, то они идут не от человеческой мудрости, гуманности, не от того, что составляло душу и разум довоенной Европы, не от истории, а от того чувства конца и катастрофы, в котором мы живем. Если ее принять, то окажется, что божественные законы как-то чересчур совпадают с законами среднего европейского гуманистического либерализма, что мы не стоим над пропастью, что с адом и его населяющими силами можно вести борьбу хорошо выверенными дипломатическими трактатами. Трудно определить, что в ней неприемлемо. Может быть, всего точнее, - отсутствие огня, отсутствие прорыва в миры иные. Если сравнивать по уже выше мною данному образу, то эта энциклика похожа на доброго и сочувствующего знакомого на похоронах, а никак не на ближайшего родственника, ни на отца, которому в смерти сына открываются ворота в вечность, у которого все меняется, все старое сгорает, а новое, крылатое и духоносное разрывает его сердце каким-то последним блаженнейшим мучительством. Ничего не могу возразить против папской энциклики, кроме того, что она не очень была нужна. Дальше идет самое болезненное, самое чувствительное, самое любимое, родное. Православный человек сегодняшнего дня. Восточные иерархи проявляют довольно большую активность. Об этой активности газеты печатают на третьей странице. И может быть, так оно и правильно, - печатать на третьей странице: мы узнаем из газет, что они сочувствуют, союзникам и осуждают богоборческую немецкую власть. Они даже гораздо определеннее, чем замолкшие экуменисты или слишком хорошо дозированная папская энциклика. Но во всей этой определенности чувствуется только, что они по самым разнообразным причинам очень твердо выбрали, за кем идти, а вовсе не то, что они решили звать за собою, - будто им некуда и некого звать. В страшный сегодняшний час не они нам освещают ступени, ведущие в вечность. Но это, скажут мне, восток, давно отошедший от основного русла исторической жизни. Обратимся к нам.
Нам, русским, трудно. Может быть никогда история не создавала таких запутанных и противоречивых положений, как то, в котором находимся сейчас мы. Можно сказать, как бы что не оборачивалось, всегда, при всех обстоятельствах мимоходом ударяло нас по головам. Заметьте, как у нас сейчас заглохли политические разногласия, - это потому, что все мнения опровергнуты жизнью, одни выпущены восхищаться действиями своего заклятого врага, пацифисты славить войну, убежденные драчуны - не знать, за что воевать, интервенционалисты - отказываться от интервенции, а оборонцы - мечтать о ней. Но это все политика. Основная же трудность наша в области религиозной. Мы чувствуем религиозную катастрофу, нависшую над миром, но мы так долго воспринимали религию, как некую благородную национальную традицию, что сейчас у нас не хватает силы всю пронзить ее огнем.
А, между тем, так хочется верить, что именно из недр православного христианства, великомученнического, гонениями отрешенного от законов мира сего, очами тысяч и тысяч лучших своих детей взирающего в лицо смерти, плечами тысячи и тысячи своих слуг подымающего голгофский крест. Православное распятое христианство, - ждет своей Пасхи, ждет своего воскресения в силе и в духе.
***
И теперь последнее, - война.
Приемлем? Не приемлем? Война - подвиг? Война - организованное убийство? Воин - страстотерпец? Воин в древности отлучался от причастия? Есть войны справедливые, почти праведные? Все это вопросы, вопросы, которые показывают всю противоречивость в самой природе войны. С одной стороны, война - грех и несчастье и катастрофа, с другой стороны, в последовательном пацифизме есть что-то эгоистически-вегетарианское, от чего мутит душу.
[Spoiler (click to open)]
Я думаю, что в понятии войны далеко недостаточно расчленены определения нападающей и защищающейся стороны. Этим понятиям дано место в начале конфликта с целью в конце войны использовать это дипломатически, политически и экономически. Но на самом деле настоящего морального и даже религиозного расчленения не произведено. Если разбойник нападает на дом, и живущий в нем защищается, то в дальнейшем, когда происходит суд независимо от того, удалось ли разбойнику его преступление или нет, или даже может быть защищающийся победил разбойника, - на скамье подсудимого все же будет разбойник. А не то, что разбойник действительно первый нападал, а потом все было смешано в общей драке и уж даже не так важно, кто начал, а важно, кто победил. Было бы правильно иметь два различных глагола для обозначения действий нападения и защиты. Говорить не Франция воюет и Германия воюет, а Германия воюет, нападая, а Франция воюет, защищая, и в этих причастиях должно быть все ударение, как в деле с разбойником нельзя сказать, что он и мирный житель начали драться, а можно сказать, что разбойник шел грабить, а мирный житель защищался от грабежа.
Думаю, что христианская совесть никогда не может руководствоваться мотивами разбойника, т. е. для нее никогда не приемлемо агрессивное участие в войне. Гораздо сложнее обстоит дело с вопросом претерпевания войны, пассивного в ней участия, войны защитительной. И тут я подхожу к главному, что определяет христианское отношение к войне. Сила не в ней, а в том, что за нею.
Есть в войне нечто, что в известном смысле может ее освятить, есть в войне нечто, что делает ее ступенью к преображению человеческой души. Война подобна грозе. После нее может быть на земле какой-то новый, почти райский воздух.
Есть в войне нечто, что заставляет не всех, но многих прислушиваться, - и вдруг среди рева пушек, стрекотания пулеметов, стонов раненых, - услышать иное, услышать далекую архангельскую предваряющую трубу.
Мы знаем, каковы бывают итоги больших войн: по существу они сравнивают потери победителей и побежденных, они обескровливают обе стороны. Статистика считает десятками и сотнями тысяч, если не миллионами, раненых и убитых, статистика говорит нам о невероятном материальном оскуднении, о миллиардах разорвавшихся в воздухе, пущенных на дно океана, сожженных, истребленных, изничтоженных. Есть еще, в известном смысле более страшное явление, не подлежащее учету никакой статистики, - это озверение народов, падение культурного уровня, гибель творческих возможностей, - разложение душ. Каждая война отбрасывает все человечество назад: в этом процессе играет роль как истребление самых молодых и творчески активных слоев населения, так и психическая деформация тех, кто остается живым и физически целым. В известном смысле можно утверждать парадокс, что всякая война, как бы она ни кончилась, самым фактом своего возникновения и фактом специфического своего влияния создает возможность, даже неизбежность следующей войны. Она воспитывает будущие кадры, желающие во что бы то ни стало воевать. Достаточно сказанного, чтобы знать, как относиться к войне. Тут не может быть двух мнений. Да к тому же это сказанное можно умножить тысячами и тысячами новых убедительных доводов против войны.
Так вот, утверждая истину всех этих доводов, я все же с полным убеждением говорю, что есть в войне нечто, являющееся как бы единственным шансом в современном положении человечества. Это не значит, что ее можно хотеть. Но, раз она уже разразилась, ее надо использовать. Я думаю, что сейчас, когда война совершенно стихийным порядком захватывает все новые народы, и трудно предвидеть, кто еще будет в нее втянут, вообще трудно что-либо предвидеть в области политической, дипломатической, экономической и даже в области чисто военной, - есть одна область, в которой и предугадывать нечего, - до того все ясно. Это область человеческого духа.
Более чем когда либо война требует от нас мобилизации абсолютно всех наших духовных сил и возможностей. И мы должны понимать, что значит мобилизация. Если солдат, будучи мобилизованным, должен оставить любимую семью, привычное дело, даже призвание, должен как бы выйти из времени, в котором он жил, и переключиться в какое-то иное время, если от солдата, мобилизуя его, отнимают все и требуют всего, то наша христианская мобилизованность должна предъявлять к человеку никак не меньшие требования. Христос и животворящий Дух Святой требуют сейчас всего человека. Разница с государственной мобилизацией только та, что государство мобилизует принудительно, наша же вера ждет добровольцев. И от того, будут ли эти добровольцы, а если будут, то каково будет их напряжение, и какова будет степень их жертвенности, - на мой взгляд, - зависит судьба человечества.
В самом деле, - война есть крыло смерти, осенившее мир, война есть для тысячи и тысячи людей открытые ворота в вечность, война есть крушение мещанского порядка, уюта и прочности. Война есть призыв, война есть прозренье.
И на этот призыв, на эту звучащую архангельскую трубу можно ответить двояко. Можно ответить, так как отвечают на смерть почтенные посетители панихид, как на нечто скорбное, но постороннее. Такой ответ обычен. Иногда он нас не поражает только потому, что мы как-то ко всему привыкли.
[Spoiler (click to open)]
В самом деле, если вдуматься, не поразителен ли сейчас любой номер иллюстрированного журнала, где на одной странице изображено как в океане тонут матросы, - гибнут человеческие жизни, или же лежит мертвый солдат на снегу, замороженный, открытыми, стеклянными глазами смотрящий в небо, а на другой странице какая-то кинематографическая артистка улыбается, занимаясь физической культурой, холеная, хорошо вымытая, крашеная. Или изображена карикатура на парижских мидинеток, или еще что-либо из того, уже сейчас потонувшего мира. Эти сочетания невинны, потому что не поражают своей нелепостью редакторов и читателей, а вместе с тем циничны, я бы даже сказала, зловещи.
Довольно, довольно. Вот сейчас, в данную минуту, я знаю, что сотни людей, встретились с самым серьезным, с самой Серьезностью, - со смертью, я знаю, что тысячи и тысячи людей стоят на очереди. Я знаю, что матери ждут почтальонов и трепещут, когда письмо опаздывает на один день, я знаю, что жены и дети чувствуют в своих мирных жилищах дыхание войны.
И, наконец, я знаю, всем своим существом знаю, всей своей верой, всей силою духа, данной человеческой душе, что в эту минуту Бог посещает свой мир. И мир может принять это посещение, открыть свое сердце, - "готово сердце мое, готово", - и тогда мгновенно соединится наша временная и падшая жизнь с глубиною вечности, тогда наш человеческий крест станет подобием креста Богочеловеческого, тогда в самой нашей смертельной скорби увидим мы белые одежды ангела, который нам возвестит: Его, умершего, нет во гробе. Тогда человечество войдет в Пасхальную радость воскресения.
Или.. Может быть даже не будет хуже, чем было, будет только так, как было. Еще раз, - который уже, - пали, не приняли, не нашли путей преображения.
Старая, пыльная, скорбная земля, в пустом небе несется в вечную пустоту. Мертвенное человечество радуется малым удачам и огорчается малыми неудачами, отказывается от своего избранничества, кропотливо и усердно натягивает на свою голову крышку гроба.
источник
         

подсолнух

Here War Is Simple

Оригинал взят у privali в Here War Is Simple
Here War Is Simple by W H Auden

Here war is simple like a monument:
A telephone is speaking to a man;
Flags on a map assert that troops were sent;
A boy brings milk in bowls. There is a plan

For living men in terror of their lives,
Who thirst at nine who were to thirst at noon,
And can be lost and are, and miss their wives,
And, unlike an idea, can die too soon.

But ideas can be true although men die,
And we can watch a thousand faces
Made active by one lie:

And maps can really point to places
Where life is evil now:
Nanking. Dachau......(Ukraine).
The concentration camp at Dachau in Germany was opened on March 9 1933, less than a week after Hitler became supreme ruler. Almost at once several thousand people were imprisoned there (without trial) because they opposed Hitler's Nazi government.
As this poem was published (in 1939) war was about to begin in Europe, where the brutalities of Nanking and Dachau would be repeated over and over again.
перевод alsit25
Война проста, как монумент, как дзот,
Здесь человеку отвечает зуммер,
Флажок на карте – значит, послан взвод,
Малыш несёт кувшин. План сей безумен -

Чтоб человек был страхом поражен,
Кто жаждет в семь, и в полдень пить захочет,
Потерянный вдали от чад и жен,
В отличье от идей, он умирает к ночи.

Но, смерть поправ, идеи непреложны,
И тысяч рты - как бы одни уста -
Отверсты тем, что ложно.

И карты приведут в места,
Где Зло потешилось на славу -
Нанкин, Дахау...... Украина



Перевел Алекс Ситницкий


Война проста, как монумент, как дзот,
Здесь человеку отвечает зуммер,
Флажок на карте - значит послан взвод,
Несет малыш кувшин. Но этот план безумен -

Чтоб всякий на земле был страхом поражен,
Кто в девять воду пьет, и в полдень пить захочет,
Кто мечется в тоске вдали от чад и жен,
В отличье от идей и смертен, и порочен.

Но, несмотря на смерть, идеи непреложны,
И тысяч рты - как бы одни уста -
Разорваны в атаке чьей-то ложью,

Флажки на карте приведут в места,
Где Зло потешилось на славу -
Нанкин, Дахау....... Украина.




Во время войны многое возрастает


Быстро растут:
Имущество власть имущих
И нищета неимущих,
Речи властей
И молчанье подвластных.

Б. Брехт Перевод М.Ваксмахера


1939-1947 гг.



ZoomInto: Pictures, Images and Photos


ZoomInto: Pictures, Images and Photos

Прт. Александр Шмеман (Дневники)

 Великий понедельник, 12 апреля 1982
Все труднее, все болезненнее - соприкосновение с людьми в неизбежно "суетном" измерении жизни: решения, разговоры, планы. Все сильнее жажда du temps immobile... Из нашего временного алтаря, с того места, где я стою, когда не служу, видно высокое, высокое, еще по-зимнему обнаженное дерево. И если долго смотреть на него, начинаешь чувствовать его таинственное присутствие, как если бы оно - это присутствие - совершало для меня, для нас что-то важное, чего в суете мы не замечаем... Вот сейчас, пока пишу, за окном залитая солнцем тишина пустого Крествуда. И где-то медленно звучит колокол... Можно сказать так: вся природа, все "естественное" - океан, закатные лучи и тени, прогулки в Лабель, - все "обличает" нашу порабощенность "суете", которая, в сущности, и есть "похоть плоти, похоть очей и гордость житейская", из них, во всяком случае, родившаяся. Тварь, поработившая себя тлению, - суета и есть "тление жизни", бегущее по ней, как по нитке, пламя.
du temps immobile - время неподвижно (фр)

Желание du temps immobile. Наверное, это боязнь смерти, бессилие перед ней. Это ж как надо жить, чтобы не бояться смерти? Митрополит Антоний Сурожский говорил: "У меня отношение к смерти своеобразное, и мне хочется объяснить, почему я к смерти отношусь не только спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской по ней".
"Мое первое яркое впечатление о смерти — разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: “Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече, и встретить ее благоговейно, ласково”. http://www.pravmir.ru/mitropolit-antonij-pochemu-ya-ne-boyus-smerti-video/
А Иоанн Лествичник так говорит: "Тот, без сомнения, благоискусен, кто ежедневно ожидает смерти, а тот свят, кто желает ее на всякий час". (Слово 6:7)


Г. Горбовский

Расставаясь с жизнью, поднапрячься,
внятною молитвой встретить смерть.
От нее — и впрямь — куда ни прячься,
не уйти: не сдюжить, не суметь.


Смерти лютой предпочел бы каждый
смерть — во сне, иль — в пьяном забытьи…
Умереть, раскаянья возжаждав:
вот мечта, вот помыслы мои!


…Я стою во храме — чужестранцем:
мимо храма пронеслась судьба —
пьяной тройкой! С пыточным румянцем
на щеках запойного раба,

слишком много было слов, и лени,
и бахвальства — на моем веку.
Я стою во храме на коленях
и с колен подняться не могу.


Нужно прежде встать на четвереньки
и, кряхтя, вздымать себя в тоске,
опираясь не на трость и деньги —
на свечу, зажатую в руке!


И. Бродский
............

Не до смерти ли, нет,
мы ее не найдем, не находим.
От рожденья на свет
ежедневно куда-то уходим,
словно кто-то вдали
в новостройках прекрасно играет.
Разбегаемся все. Только смерть нас одна собирает.
Значит, нету разлук.
Существует громадная встреча.
Значит, кто-то нас вдруг
в темноте обнимает за плечи,
и полны темноты,
и полны темноты и покоя,
мы все вместе стоим над холодной блестящей рекою.
Как легко нам дышать,
оттого, что подобно растенью
в чьей-то жизни чужой
мы становимся светом и тенью
или больше того -
оттого, что мы все потеряем,
отбегая навек, мы становимся смертью и раем.

В. Шимборска
Ну что
сказать теперь о дне, который прожит,
что о минуте, о секунде - что?
Тьма, лампы свет и снова темень?
Так?
Лишь древнегреческий язык невозмутимый
способен это все облечь в слова...
Читайте: "Kosmos", "Chronos" и "Makros",
"Paradoksos"....
Всего четыре слова
в себя вместили жизнь и смерть.
И вечность.

Прт. Александр Шмеман (Дневники) Смерть - встреча с Ним и потому вся - радость...

Пятница, 9 апреля 1982
Конец Поста. Лазарь. Ища сегодня одну цитату в Евангелии от Иоанна, прочел в прощальной беседе все утешения Христа. Они не увидят Христа и потому "исполнися печали сердца ваши". Но "Я не оставлю вас сиротами, Я приду к вам..." и т.д. И как бы мгновенная молния: все в христианстве зависит от любви ко Христу. Смерть - встреча с Ним и потому вся - радость... Но, Боже мой, как мы далеки от такой любви. Любви, которой Он победил смерть, любви, которая в нас побеждает смерть...